Политика Культура Общество Экономика Война Наука О нас

«Путешествие» Бодлера

 

Для поэта, воспевшего сплин, томительную скуку, назойливую тоску городской жизни, Париж, населенный неудачными любовниками, тщеславными любовницами, ловкими мошенниками, перестал представлять интерес. Даже слепые, даже страшные старики и прочие уроды, когда-то зажигавшие глаза, подобно выдающимся музейным экспонатам, потеряли свою оригинальность. Люди как люди, в конце концов, а сии божьи творения, олицетворяют ли они радостную улыбку или гримасу творца, ничего, кроме дурного настроения или меланхолии, у наблюдателя вызвать не могут.

Итак, жажда путешествий! Проблема, понятно, не касается юного поколения: "Для ребенка, влюбленного в карты и эстампы, вселенная расширяется сообразно его любопытству. Ведь мир так велик в свете лампы! Зато в глазах воспоминания мир так мал"/ Первая нотка горечи, предвещающая умных и взрослых путешественников:
Однажды утром мы уедем. Мозг полон пламени,
Сердце полно злобы и горьких желаний,
Мы отплывем, следуя ритму волны,
Укачивать нашу беспредельность в пределах морей.

Далее следуют резоны путешественников: одни счастливы покинуть ненавистную родину, которая не дала им ничего, кроме ужасного детства; другие, словно астрологи, неустанно следящие за женскими глазами, хотят бежать, дабы не отравиться опасными ароматами какой-нибудь тиранической Цирцеи и не превратиться в зверей. Они желают опьяниться новым пространством и раскаленным небом, полагая, что укусы льда и ожоги солнца сотрут, в конце концов, знаки поцелуев.

Путешественников Бодлера не интересуют позитивные результаты: ни богатые земли, ни новые страны, ни многочисленные в то время "белые пятна" не возбуждают их внимания. Даже сплин, даже ненависть к родине, даже страх перед женщиной не отличают настоящих путешественников. 

Но истинные путешественники уезжают, чтобы уехать,

У них сердца легкие, как воздушные шары,
Они чувствуют фатальность своего призвания
И, не зная почему, всегда утверждают: "Едем!"
Их желания капризны, как формы облаков.
Их грезы нерушимы, как законы,
Их интересы изменчивые, неизвестные
Трудно назвать на человеческом языке.

Они вполне сознают свое рискованное легкомыслие: если целеустремленные путешественники радуются новым открытиям, горды приносимой пользой и счастливы подвигам во славу родины, несмотря на смертельную опасность дальнего плаванья, то морские бродяги и мечтатели Бодлера понимают, что их активность — не более чем резвость волчка или мячика. Фатальность их пристрастия не дает им покоя, любопытство их мучает и крутит, словно ангел, бичующий звезды. Этим последним блестящим сравнением поэт возвеличивает своих бродяг, рабов повелительной мечты, хотя и не без иронии. В их странной фортуне цель постоянно смещается из "нигде" в "где угодно". Человека никогда не покидает надежда: если искомая цель не показывается, всегда можно найти короткий отдых. Наша душа, восклицают они, это трехмачтовик, ищущий свою Икарию. Слышен голос с палубы: "Открой глаза!" Отвечает голос с марса, пьяный и безумный: "Любовь…слава…счастье!" Черт! Это риф! От фейерверка ликования к полному разочарованию — такова волнующая жизнь поклонников мечты:

Каждый островок, замеченный вахтенным,
Это Эльдорадо, обещанное судьбой,
Но воображение в своей обманутой кичливости
Находит только риф, освещенный утренними лучами.

Разница меж воображением и фантазией подчеркнута очень ясно: фантазия — главная активность души — не смущается разочарованиями и трезвым вмешательством реальности. Воображение трепетно реагирует на поражения мечты, для воображения риф вместо искомого богатого острова, голая пустыня вместо Эльдорадо лишний раз доказывают преимущества реальности, если не полное торжество оной. При очередной неудаче поклонника воображения реалист не без насмешки скажет:

О бедный искатель химерических стран!
Может быть, заковать в кандалы и бросить в море
Этого пьяного матроса, изобретателя Америк,
Мираж которого откроет бездну еще более жестокую?

Подобное открытие только умножит бесплодных мечтателей, присоединив к их числу энное количество людей доселе трезвых и работящих, возжаждавших легкой удачи. Бойтесь старых бродяг, не вылезающих из нищеты, которые за стакан вина не только поведают вам о Голконде и копях царя Соломона, но и покажут карты этих сказочных земель. Сказки — вредное чтение, в высшей степени опасное, ибо развивать горизонты мечты в большинстве случаев нежелательно. Слушатели "Путешествия" напрасно льстят рассказчикам.

Удивительные путешественники! Какие гордые истории
Мы читаем в ваших глазах, глубоких, как море!
Покажите нам россыпи вашей причудливой памяти,
Эти чудесные эфирно-звездные драгоценности.

Но слушатели совсем не наивные мечтатели, путешественники это понимают и стараются говорить правду: "В заморских странах мы часто тосковали как здесь". Подобное признание отнюдь не искажает красоты пейзажных воспоминаний.

Слава солнца на фиалковом море,
Слава городов в закатном солнце
Отражались в небе манящим маревом,
И зажигали в наших сердцах беспокойный жар.

Хотя, по их мнению, самые богатые города, самые чудесные пейзажи уступают своей притягательностью странным, загадочным очертаниям облаков, которые рождают желание. Бодлер мастерски развивает эту характерную для него мысль: радость добавляет силу желанию — древнему древу, соки которому дает удовольствие: однако чем более твердеет и прочнеет его кора, тем ближе его ветви жаждут видеть солнце.

Но слушатели хотят завлекательных рассказов о тропических странах, а не философии желания. Мы охотно набросали для вас несколько эскизов, братья, если вы считаете прекрасным только то, что приходит издалека. И путешественники разворачивают свои эскизы:

Мы приветствовали обманчивых идолов,
Они сидели на тронах, инкрустированных драгоценными камнями,
Мы восхищались феерической помпезностью дворцов —
Слишком дорогих для ваших богатейших банкиров.

Пришельцы продолжают: мы созерцали костюмы — подлинное опьянение для глаз; женщин с раскрашенными зубами и ногтями; ученых жонглеров — повелителей змей.

И что, и что ещё? — допытываются слушатели.

"Чтобы не забыть главного, — вспоминают рассказчики, — мы видели повсюду, без особенных поисков, и вверху и внизу фатальной лестницы, утомительный спектакль бессмертного греха. Женщину — рабыню дикую, спесивую и глупую, обожающую без улыбки и любящую без отвращения; мужчину — алчного тирана, распутного и жадного, раба рабыни, подобного грязному протоку в смрадном пруду. Мы видели играющего палача и рыдающего мученика; сезонные празднества, пахнущие кровью; тайные яды, опьяняющие деспота, и людей, целующих окровавленный бич. Мы наблюдали множество религий, похожих на нашу. И все их адепты карабкаются в небо. К Святости. Мы видели аристократа: он лежал, словно на пуховой постели, на доске, усыпанной гвоздями и конским волосом. Что можно еще сказать: человечество, пьяное от своей гениальности, безумное точно так же, как в давние времена, вопиет к Богу в яростной агонии: "О подобный мне, о мой властелин, я тебя проклинаю!" А по вкусу ли вам идиоты-монахи, отважные любимцы сумасшествия? Они стадами бегут, гонимые судьбой, в поисках божественного забытья! Таков этого шара вечный бюллетень!
Финал, еще более горький, нежели само стихотворение, выражает мнение поэта о смысле путешествий.

Жестокое знание извлекают из путешествий!
Мир, монотонный и маленький, сегодня,
Вчера, завтра, всегда отражает наш образ —
Оазис ужаса в пустыне тоски!
Если надо ехать, уезжай.
Если можешь остаться, оставайся.
Если надо.
Один бежит стремглав, другой — не торопясь,
Чтобы обмануть врага бдительного и зловещего —
Время! Увы, его курьеры не знают роздыха!

Понятны колебания Бодлера касательно дальнего плаванья: с одной стороны, завлекательные горизонты, чудеса тропиков, древние постройки причудливой архитектуры, удивительные цветы и птицы, не менее удивительные люди иных рас; с другой — многомесячное пребывание на небольшом корабле с малочисленной командой и ограниченной группой пассажиров, на корабле, подверженном бурям, штормам и длительным дрейфам. Бодлер сам в молодости совершил кругосветное путешествие и отлично знал тяготы и невзгоды подобного круиза.

Обратная сторона медали: пребывание на родине. В невеселой книге "Цветов зла", если остановиться только на ней, помимо изумительных типажей, эффектных героев, колоритных женщин, странных персонажей, найдется немало горечи, несчастий, сплина, скуки, тоски. Поэт, безусловно, ненавидел современную эпоху прогресса, вульгарного материализма, новых уродливых зданий — предвестников зари ликующего оптимизма. Ему претил фетишизм денег, равного которому он не находил в истории. Одно дело — триумфаторы, конкистадоры, искатели Эльдорадо, герои, кидающие целые армии на штурм Золотого Храма на Юкатане, а потом шагающие по грудам золота, пенистого от крови… и совсем другое — жирные буржуа, обманом и лицемерием скапливающие жалкие дивиденды. Проблема поэта однозначна: либо героическая эпоха, либо… ничто.

Поэтому ситуация времени неразрешима — его нельзя убить, нельзя обмануть. Путешествие столь же мало решает эту ситуацию, как и пребывание на месте. В Китае обманывают время типично восточной манерой: "Душистый лотос! Здесь продают дивные плоды, по которым изголодалось ваше сердце. Придите вкусить терпкую нежность бесконечного послеполудня!"

Но поэта не устраивает "искусственный рай" во всех его видах, ибо "бесконечный полдень" кончается, оставляя душу разочарованной и пустой, а тело больным, расслабленным, немощным, без желаний, без сил — только где-то в глубине "я" тлеет вялое желание хоть какой-нибудь пролонгации, хоть какой-нибудь инерции, длительной, как летаргический сон или гипнотическое забытье из "Тысячи и одной ночи". Путешествие может дать сильные переживания, краткие удовольствия, яркие впечатления, а потом воспоминания, сжимающиеся как шагреневая кожа.

Оставаться тоже нельзя. Среди прочих невзгод поэту суждено жить без друзей, без привязанностей, без родины в смысле сообщества компатриотов.

О Смерть, старый капитан! Пора! Поднимем якорь!
Эта страна не дает нам жить, о Смерть!
Если небо и море черны как чернила,
Наши сердца — ты знаешь — ослепительно озарены!
Влей в наши вены свой яд, чтоб нас утешить,
Мы хотим, чтоб его огонь сжег нам мозги,
Мы хотим погрузиться в бездну ада или неба, не всё ль равно?
В бездну Неизвестного, чтоб найти новое!

Это не указание единственного выхода, не рекомендация, не пожелание. Поэт просто высказывает свое мнение среди прочих. 

Поделиться:
Loading...
  • Дважды прочитала этот материал. Слава Богу, никогда не испытывала этих метаний духа, хотя имею определенное отношение к поэзии. И в этом постоянстве душевных устремлений, в спокойствии и уравновешенности духа ощущается благодатное воздействие Веры Христианской на душу и сердце. Тем не менее - большое спасибо за мастерски написанный материал. С уважением.
комментарии работают с помощью Disqus